АНДРЕЙ ДИЕВ

 

биография

“Андрей Диев — ярко одарённая личность.
В нём сочетаются обаяние артистического облика,
 аристократически утончённый пианизм,
абсолютная искренность исполнения,
образно яркое и масштабное мышление”

Лев Наумов.

Одна из подлинных трагедий нынешнего времени — судьба многих людей искусства, ибо далеко не все они смогли приспособиться к резко изменившимся условиям и нормам жизни. Вот почему особенно приятно, когда истинные таланты пользуются ещё и всемирным признанием.

Последний тезис вполне применим к пианисту Андрею Диеву. Ему рукоплескали Лондон, Берлин, Токио, Милан, Афины и, конечно, родная Москва. С 1990 года Диев состоит в исполнительском каталоге фирмы “Стейнвей”.

Перешагнувший не так давно рубеж сорокалетия, Заслуженный артист России Андрей Диев — ученик знаменитого профессора Льва Наумова, в свою очередь учившегося у Генриха Нейгауза. Впитав лучшие черты пианизма “стариков”, Диев добавил к ним динамизм и разносторонность, свойственную представителям “поколения перестройки”. Добавлю, что уже двенадцать лет Диев активно преподаёт в Московской Консерватории, сначала — ассистентом в классе Наумова, а с недавних пор — и в собственном.

Андрей Диев любезно согласился стать преподавателем фортепианных мастер-классов, организованных фондом “СТОРНИК”.

— Андрей, по возрасту ты немножко завис между старым и новым поколением. То, что я сейчас скажу, может показаться тебе слишком жёстким. Не кажется ли тебе, что сейчас мы пожинаем плоды рынка в музыке. Люди ездят на конкурсы, на это время они перестают расти как музыканты. Они всё время берут у себя в долг, в счёт будущего роста, пока в определённый момент процесс самокредитования уже невозможно остановить. Как соблюсти баланс личностного, музыкантского развития и конкурсной самоэксплуатации?
— Каждый выплывает как может. В любом поколении люди того типа, о котором ты ведёшь речь, составляют большинство. Лишь единицы реализуются как подлинные музыканты. Многое должно совпасть — природа, воспитание, конечно, работа — не только на инструменте, в разных областях — хотя бы чтение... Да и на курсе в консерватории всегда мало людей, делающих что-то по-настоящему интересное. А конкурс... — а как ещё “засветиться”? Конечно, если тебя кто-то заметил, назвал, скажем, талантом. Я имею в виду влиятельных людей. Не участвуя в конкурсах, я бы не выбился. Но в чём-то ты прав — конкурс сейчас стал формой работы. Пианисты страшно походят на теннисистов, только ставки не те. Даже я, нечасто работающий в жюри, знаю многих “шабашников”, которые даже не удосуживаются приехать в нормальной пианистической форме. В наше время конкурс был... ну, как Олимпийские игры. Сначала консерваторский отбор, потом всесоюзный.

— Предпочитаешь ли ты, подобно Генриху Нейгаузу или Софроницкому, живое исполнение студийной записи?
— Это зависит от дня и настроения. Но, в принципе, да. Что-то хорошее в процессе записи часто достигается путём самообмана — забыть, где ты находишься, какой по счёту вариант играешь. На сцене помогают люди, редкостная, необыкновенная публика, всю жизнь ходящая на концерты. Записи — необходимость. Это называется “консервы” — нужно сделать в год определённое количество записей для связи с публикой и прессой.

— В буклетах различных конкурсов мелькают одни и те же фамилии. Можно ли излечить музыку от нового глобального вируса — “конкурсомании”? Ведь она уравнивает, усредняет пианистов. Важна уже не индивидуальность, а техничность и “бесконфликтность” исполнения. Усреднённые трактовки, похожие лица…
— Мы воспитаны в фетишизации понятия “конкурс”. Мы придаём этому понятию некий глобальный, вселенский масштаб. Я сидел в жюри и знаю — большинство “судей” подходят к проблеме проще: “Да, он ничего особенного как музыкант не показал. Но моё дело — выставить баллы. У кого больше — тот и победил, и закончим на этом”! Когда я впервые с этим столкнулся, то испытал лёгкий шок. А потом понял, что только так и надо относиться.
Мне вообще скучно и ходить на конкурсы, и в жюри сидеть. Особенно, если играют уже знакомые люди. Вряд ли они что-то поменяют в себе. Хорошо ещё, если хотя бы программу поменяют. Ведь сплошь и рядом и этого нет — повторяют одно и то же безо всякого стыда. И одним и тем же способом. Можно ведь играть одну и ту же музыку всю жизнь и искать в ней и в себе новое. Мне кажется, было бы интересным записать диск, состоящей из одной маленькой прелюдии или этюда и каждый раз играть её по-разному...

— Или писать один диск десять лет, каждый год возвращаясь к одному и тому же сочинению... Если не возражаешь, продолжим эту тему. Как ты относишься к своим старым записям?
— Я их почти никогда не слушаю. Это уже сделано, это я уже прожил. Восторги по поводу своих записей типа: “Смотри, как у меня в этом месте получилось” — мне чужды. Удивительно, как это людей не ранит то, что идея морально устарела, прежде всего для тебя же самого!

— Не могу не задать вопрос о твоём учителе, Льве Наумове...
Говорить о нём для меня — особое удовольствие. В моей жизни он сыграл революционную роль. До встречи с ним — а она произошла в четырнадцать лет — я просто прозябал в музыке. Он будто подошёл к балетному “заднику”, сорвал декорации, а там — живая природа, ослепительный солнечный свет. Чем он меня “зажёг” — он показывал на уроке, как один такт может быть сыгран тысячами разных способов. Он не говорил: “Здесь надо сыграть так-то”. Он менял свои идеи, а потом возвращался к старым. Он меня, в то время “полусонного”, просто разбудил! Я был актёром, он — режиссёром. Другое дело, что всегда есть актёры, в силу разных причин не способные понять режиссёра,— тогда получается карикатура.

— Ты согласился вести мастер-классы в фонде “СТОРНИК”, а потому естественно было бы затронуть тему “Диев — педагог”. Как любая сильная личность, ты, вероятно, вольно или невольно втягиваешь ученика в свою орбиту. Как избежать “клонирования маленьких Диевых”, которые, по определению, хуже оригинала?
— С одной стороны, я болезненно воспринимаю любое тиражирование. По-моему, если ученик копирует или, лучше сказать, пародирует тебя, нужно отвлечь его новой идеей, предложить несколько способов решения технической или художественной задачи. С другой стороны, совершенно обойтись без этого нельзя. Сам по себе интерес ученика способен вызвать бессознательное подражание. Ведь сплошь и рядом собственное “слышание” той или иной музыки возникает не сразу.

— Что ты можешь сказать о нынешнем поколении студентов?
— Громадные отличия. В 1991 году они были детьми. Один раз мне задали вопрос: “Почему раньше в загранпаспорте требовалась виза на выезд”? Но, если говорить о музыкальных пристрастиях, они много внимания уделяют западным пианистам. В мои студенческие годы записи с Запада не были так доступны. А сейчас студенты часто гораздо лучше знают Поллини или Циммермана, чем Рихтера, Гилельса или Софроницкого. К тому же для современного человека огромное значение имеет качество записи. Как ты понимаешь, с этой точки зрения студийная запись 90-х годов и запись с. концерта Софроницкого 50-х несравнимы. Но что принципиально не изменилось — количество по-настоящему талантливых пианистов в каждом поколении. Их было и остаётся очень мало.

Беседовал Михаил СЕГЕЛЬМАН